Александр Степанович Грин.

Возвращенный ад
(1915 г.)

Болезненное напряжение мысли, крайняя нервность, нестерпимаянасыщенность остротой современных переживаний, бесчисленных в своемединстве, подобно куску горного льна, дающего миллионы нитей, держали меня,журналиста Галиена Марка, последние десять лет в тисках пытки сознания. Небыло вещи и факта, о которых я думал бы непосредственно: все, что я видел,чувствовал или обсуждал, - состояло в тесной, кропотливой связи сбесчисленностью мировых явлений, брошенных сознанию по рельсам ассоциации.Короче говоря, я был непрерывно в состоянии мучительного философскогоразмышления, что свойственно вообще людям нашего времени, в разной, конечно,лишь силе и степени. По мере исчезновения пространства, уничтожаемого согласным действиембесчисленных технических измышлений, мир терял перспективу, становясьпохожим на китайский рисунок Александр Степанович Грин., где близкое и далекое, незначительное иколоссальное являются в одной плоскости. Все приблизилось, все задавилосознание, измученное непосильной работой. Наука, искусство, преступность,промышленность, любовь, общественность, крайне утончив и изощрив формы своихявлений, ринулись неисчислимой армией фактов на осаду рассудка, обложивдуховный горизонт тучами строжайших проблем, и я, против воли, должен былдержать в жалком и неверном порядке, в относительном равновесии - весь этотхаос умозрительных и чувствительных впечатлений. Я устал наконец. Я очень хотел бы поглупеть, сделаться бестолковым,придурковатым, этаким смешливым субъектом со скудным диапазоном мысли иликующими животными стремлениями. Проходя мимо сумасшедшего дома, я подолгузасматривался на его вымазанные белилами окна, подчеркивающие слепоту душлюдей, живущих Александр Степанович Грин. за устрашающими решетками. "Возможно, что хорошо лишитьсярассудка", - говорил я себе, стараясь представить загадочное состояниебольного духа, выраженное блаженно-идиотской улыбкой и хитрым подмигиванием.Иногда я прилипчиво торчал в обществе пошляков, стараясь заразитьсянастроением холостяцких анекдотов и самодовольной грубости, но это неспасало меня, так как спустя недолгое время я с ужасом видел, что ипошленькое пристегнуто к дьявольскому колесу размышлений. Но этого мало. Ктозадумался хоть раз над происхождением неясного беспокойства, достигающегоистерической остроты, и кто, минуя соблазнительные гавани доктринфизиологических, искал причин этого в гипертрофии реальности, вмногоформенности ее электризующих прикосновений, - тот, конечно, не моргнувглазом, вынесет оправдательный вердикт невинному дурному пищеварению ипризнает, что, кроме чувств, воспринимающих Александр Степанович Грин. мир в виде, так сказать,взаимных рукопожатий с ним и его абстракциями, существует впечатление нарасстоянии, особая восприимчивость душевного аппарата, ставшая в силуусловий века явлением заурядным. - Некто болен, о чем вы не подозреваете, новас беспричинно тянет пойти к нему. Случается и обратное, - некто испытываетсильную радость; вы же, находясь до этого в состоянии хронической мрачности,становитесь необъяснимо веселым, соответственно настроению данного "некто".Такие совпадения встречаются по преимуществу меж близкими или многодумающими друг о друге людьми; примеры эти я привожу потому, что ониэлементарно просты, известны почти каждому из личного опыта и поэтому -достоверны, а достоверное убедительно. Разумеется, проверенность указанныхсовпадений не может простираться Александр Степанович Грин. на человечество в совокупности, однако этоеще не значит, что мы хорошо изолированы; раз впечатление на расстоянииустановлено вообще, размеры расстояния как такового отпадают по существувопроса; иначе говоря, в таком порядке явлений, где действуют (пора быпризнать) агенты малоисследованные - расстояние исчезает. И я заключаю, чтомы ежесекундно подвергаемся тайному психическому давлению миллиардов живыхсознаний, так же как пчела в улье слышит гул роя, но это - вне свидетельскихпоказаний и я, например, не мог спросить у населения Тонкина, - не его лирелигиозному празднику и хорошей погоде обязан одной-единственной непохожейна остальные минутой яркого возбуждения, полного оттенков нездешнего?Установить такую зависимость было бы величайшим торжеством нашего времени Александр Степанович Грин.,когда, как я сказал и как продолжаю думать, изощренность нервного аппаратанашего граничит с чтением мыслей. Моему изнурению, происходившему от чрезвычайной нервности и надоедливотревожной сложности жизни, могло помочь, как я надеялся, глубокоеодиночество, и я сел на пароход, плывущий в Херам. Окрестности Херама дики,но не величественны. Грандиозное в природе и людях по плечу только сильнойдуше, а я, человек усталый, искал дикости буколической. Мы пересекали стоверстное озеро Гош в начале золотой осени Лилианы,когда ветры свежи и печальны, а попутные острова горят в отдалении пышнымикострами багряной листвы. Со мной была Визи, девушка странной и прекраснойприроды; я встретил ее в Кассете, ее родине Александр Степанович Грин., - в день скорби. Она знала менялучше, чем я ее, хотя я думал об ее сердце больше, чем обо всем остальном вмире, и, узнавая, все же оставался в неведении. Не думаю, чтобы этопроисходило от глупости или недостатка воображения, но ее прелесть являласьдля меня гармонией такой силы и нежности, которая уничтожала силу моегопостижения. Я не назову чувство к ней словом уже негодным и узким - любовью,нет - радостное, жадное внимание - вот настоящее имя свету, зажженному Визи.Свет этот в красном аду сознания блистал подобно алмазу, упавшему передбушующей топкой котла; так нежно и ярко было его сияние, что, будучи,предположительно, свободным от мира, я Александр Степанович Грин. пожелал бы бессмертия. Поздно вечером, когда я сидел на палубе, ко мне подошел человек стройным подбородком, черными, начесанными на низкий лоб волосами, одетыймешковато и грубо, но с претензией на щегольство, выраженное огромнымпунцовым галстуком, и спросил - не я ли Галиен Марк. Голос его звучал сухо иподозрительно. Я сказал: "Да". - А я - Гуктас! - громко сказал он, выпрямляясь и опуская руки. Явидел, что этот человек хочет ссоры и знал почему. В последнем номере"Метеора" была напечатана моя статья, изобличающая деятельность партииОсеннего Месяца. Гуктас был душой партии, ее скверным ароматом. Ему влетелов этой статье. - Теперь я вас накажу. - Он как бы Александр Степанович Грин. не говорил, а медленно дышал злымисловами. - Вы клеветник и змея. Вот что вам следует получить! Он замахнулся, но я схватил его мясницкую руку и погнул ее вниз, смотряпрямо в прыгающие глаза противника. Гуктас, задыхаясь, вырвался и отскочил,пошатнувшись. - Ну, - сказал он: - так как? - Да так. - Где и когда? - По прибытии в Херам. - Я буду вас караулить. - заявил Гуктас. - Караульте, я ни при чем. - И я повернулся к нему спиной, толькотеперь заметив, что мы окружены пассажирами. Дикое ярмарочное любопытствопрочел я во многих холеных и тонких лицах: пахло убийством. Я спустился в каюту к Визи, от которой никогда и ничего не скрывал, нов этом Александр Степанович Грин. случае не хотел откровенности, опасной ее спокойствию. Я не былвозбужден, но, по крайней мере наружно, не суетился и владел голосом какбезупречный артист; я сидел против Визи, рассказывая ей о древних памятникахЛуксора. И все-таки, немного спустя, я услышал ее глухой, сердечный голос: - Что случилось с гобой? Не знаю, чем я выдал себя. Может быть, неверный оттенок взгляда,рассеянное движение рук, напряженные паузы или еще что, видимое тольколюбви, но мне не оставалось теперь ничего иного, как твердо лгать. - Непонимаю, - сказал я, - почему "случилось"? И что? - Затем я продолжалразговор, спрашивая себя, не последний ли раз вижу я это прекрасное, нежнонахмуренное лицо Александр Степанович Грин., эти ресницы, длинные, как вечерние тени на воде синихозер, и рот, улыбающийся проникновенно, и нервную, живую белизну рук, - нодумал: - "нет, не в последний", - и простота этого утешения закрывалабудущее. - Завтра утром мы будем в Хераме, - сказал я перед сном Визи, - а я, незнаю почему, в тревоге: все кажется мне неверным и шатким. - Онарассмеялась. - Я иногда думаю, что для тебя хорошей подругой была бы жизнерадостная,простая девушка, хлопотливая и веселая, а не я. - Я не хочу жизнерадостной, простой девушки, - сказал я, - поэтому тыусни. Скоро и я лягу, как только придумаю заглавие статьи о процессиях,которые ненавижу. Когда Визи уснула, я сел Александр Степанович Грин., чтобы написать письмо к ней, спящей, от меня,сидящего здесь же, рядом, и начал его словом "Прощай". Кандидат в мертвецыдолжен оставлять такое письмо. Написав, я положил конверт в карман, где емупредназначалось найтись в случае печального для меня конца этой истории, истал думать о смерти. Но - о благодетельная силa вековой аллегории! - смерть явилась передемной в картинно нестрашном виде - скелетом, танцующим с длинной косой вруках и с такой старой, знакомой гримасой черепа, что я громко зевнул. Моепробуждение, несмотря на это, было тревожно-резким. Я вскочил с полнымсознанием предстоявшего, как бы не спав совсем. Наверху зычно стихал гудок -в иллюминаторе Александр Степанович Грин. мелькал берег Херама; солнце билось в стекле, и я тихопоцеловал спящие глаза Визи. Она не проснулась. Оставив на столе записку "Скоро приду, а ты покасобери вещи и поезжай в гостиницу", - поднялся на яркую палубу, где у сходнивстретил окаменевшего в ненависти Гуктаса. Его секунданты сухо раскланялисьсо мной, я же попросил двух, наиболее понравившихся мне лицом пассажиров, -быть моими свидетелями. Они, поговорив между собой, согласились. Я сел сними в фаэтон, и мы направились к роще Заката, по ту сторону города.Противник мой ехал впереди, изредка оборачиваясь; глаза его сверкали подбелой шляпой, как выстрелы. Утро явилось в тот день отменно красивым; стянувк небу от Александр Степанович Грин. многоцветных осенних лесов все силы блеска и ликования, оносоединило их вдали, над воздушной синевой гор, в пламенном яд ре солнца,драгоценным аграфом, скрепляющим одежды земли. От белых камней в желтой пылидороги лежали темно-синие тени, палый лист всех оттенков, от лимонного доярко-вишневого, устилал блистающую росой траву. Черные стволы, упавшие надзеркалом луж, давали отражение удивительной чистоты; пышно грусти лисверкающие, подобно иконостасам, рощи, и голубой взлет ясного неба казалсямирным навек. Мои секунданты говорили исключительно о дуэли. Траурный тон их голосов,не скрывавший однако жадности зрительского любопытства, был так противен,что я молчал, предоставив им советоваться. Разумеется, я не был спокоен Александр Степанович Грин..Целый ливень мыслей угнетал и глушил меня, порождая тоску. Контраст междуубийством и голубым небом повергал меня в жестокое средостение меж этих двухберегов, где все принципы, образы, вол нения и предчувствия стремилисьхаотическим водопадом, не знающим никаких преград. Напрасно я уничтожалразличные точки зрения, из гибели одной вырастали десятки новых, и я былбессилен, как всегда остановить их борьбу, как всегда не мог направитьсознание к какой бы то ни было несложной величине; против воли я думал отысячах явлений, давших человечеству слова: "Убийство" и "Небо". Внесчастной голове моей воистину заседал призрачный безликий парламент,истязая сердце страстной запальчивостью суждений. Вздохнув так глубоко, чтокольнуло Александр Степанович Грин. под ребрами, я спросил себя: "Отвратительна ли тебе смерть? Тыочень, очень устал...", но не почувствовал возмущения. Затем мы подъехали кобширной лужайке и разошлись по местам, намеченным секундантами. Не безехидства поднял я в уровень с глазом дорогой тяжелый пистолет Гуктаса,предвидя, что его собственная пуля может попасть в лоб своему хозяину, ицелился, не желая изображать барашка, наверняка. "Раз, два, три!" - крикнулмой секундант, вытянув шею. Я выстрелил, тотчас же в руке Гуктаса вспыхнулвстречный дымок, на глаза мои упал козырек тьмы, и я надолго исчез.Впоследствии мне сказали, что Гуктас умер от раны в грудь, тогда как яцелился ему в голову Александр Степанович Грин.; из этого я вижу, что чужое оружие всегда требуеттщательной и всесторонней пристрелки. Итак, я временно лишился сознания.

II



Когда я пришел в себя, была ночь. Я увидел в полусвете прикрученнойлампы (Визи не любила электричества) придвинутое к постели кресло, а в немзаснувшую, полураздетую женщину; ее лицо показалось мне знакомым и, застонавот резкой головной боли, я приподнялся на локте, чтоб лучше рассмотреть ту,в которой с некоторым усилием узнал Визи. Она изменилась. Я принял это какфакт, без всяких, пока что, соображений, о причинах метаморфозы, и сталвнимательно рассматривать лицо спящей. Я встал, качаясь и придерживаясь замебель, неслышно увеличил огонь и сел против Визи, обводя Александр Степанович Грин. взглядом тонкиеочертания похудевшего, сосредоточенного лица. Меня продолжало занимать самопо себе - то, к чему первому обратилось внимание. Само по себе - я, следовательно, думал о пустяках, о внешности, и такпристально, что мысль не двигалась дальше. Тень жизни усиливалась в лицеВизи, горькая складка усталости таилась в углах губ, потерявших мягкуюалость, а рука, лежавшая на колене, стала тонкой по-детски. Столик,уставленный лекарствами, открыл мне, что я был тяжко и, может быть, долгоболен. "Да, долго", - подтвердил снег, белевший сквозь черноту стекла, втишине ночной улицы. Голове было непривычно тепло, подняв руку, я коснулсяповязок и, напрягая затрепетавшую память, вспомнил дуэль. - Прелестно! - сказал я с некоторым Александр Степанович Грин. совершенно необъяснимымудовольствием по этому поводу и щелкнул слабыми пальцами. Визи "выходила"меня, я видел это по изнуренности ее лица и в особенности по стрелкебудильника, стоявшей на трех часах. Будильники - эти палачи счастья - непокупались никогда ни мной, ни Визи, и нынешняя опрокинутость правилаговорила о многом. Неподвижная стрелка на трех часах разумеется означалачасы ночи. Ясно, что Визи, разбуженная ночью звонком, должна была что-то дляменя сделать, но это не настроило меня к благодарности: наоборот, япоморщился от мысли, что Визи покушалась обеспокоить мою особу, - больную,подстреленную, жалкую; я покачал головой. Прошло очень немного времени, пока я обдумывал, по странному уклонумысли, способности Илии пророка вызывать Александр Степанович Грин. гром, как очень короткий нежныйзвон механизма мгновенно разбудил Визи. Она протерла глаза, вскочила ибросилась ко мне с испуганным лицом ребенка, убегающего из темной комнаты, иее тихие руки обвились вокруг моей шеи. Я сказал: - "Визи, ты видишь, что яздоров", - и она выпрямилась с радостным криком, путая и теряя движения; ужене испуг, а крупные горячие слезы блестели в ее ярких глазах. Первый раз завремя болезни она слышала мои слова, сказанные сознательно. - Милый Галь, ложись, - просила она, слабо, но очень настойчивоподталкивая меня к кровати. - Теперь я вижу, что ты спасен, но еще нужнолежать до завтра, до доктора. Он скажет... Я лег Александр Степанович Грин., нисколько не потревоженный ее радостью и волнением. Я лежалважно, настроенный снисходительно к опеке и горизонтальному своемуположению. Визи села у изголовья, рассказывая обо мне, и я увидел в еерассказе человека с желтым лицом, с красными от жара глазами, срывающего спростреленной головы повязку и болтающего различный вздор, на которыйприсутствующие отвечают льдом и пилюлями. Так продолжалось месяц. Сложноемеханическое кормление я представил себе дождем падающих в рот пирожков иложек бульона. Визи, между прочим, сказала: - У меня было одно утешение в том случае, если бы все кончилосьпечально: что я умру тоже. Но ты теперь не думай об этом. Как долго я неговорила Александр Степанович Грин. с тобой! Спокойной ночи, милый, спасенный друг! Я тоже хочу спать. - Ах, так!.. - сказал я, немного обиженный тем, что меня оставляют, нов общем непривычно довольный. Великолепное, ни с чем не сравнимое ощущениезаконченности и порядка в происходящем теплой волной охватило меня. - "Мужзарабатывает деньги, кормит жену, которая платит ему за это любовью и уходомво время болезни, а так как мужчина значительнее, вообще, женщины, то всеобстоит благополучно и правильно. - Так я подумал и дал тут же следующуюоценку себе: - Я снисходительно-справедливый мужчина". В еще больший восторгпривели меня некоторые предметы, попавшиеся мне на глаза: стенной календарь,корзинка для бумаги и лампа, покрытая ласковым зеленым абажуром Александр Степанович Грин.. Онибесповоротно укрепили счастливое настроение порядка, господствующего во мнеи вокруг меня. Так хорошо, так покойно мне не было еще никогда. - Чудесно, милая Визи! - сказал я, - я решительно ничего не имею противтого, чтобы ты заснула. Отправляйся. Надеюсь, что твоя бдительностьпроснется в нужную минуту, если это мне понадобится. Она рассеянно улыбнулась, не понимая сказанного, - как я теперь думаю.Скоро я остался один. Великолепное настроение решительно изнежило, истомиломеня. Я уснул, дрыгнув ногой от радости. "Мальчишество", - скажете вы. - О,если бы так!

III

Через восемь дней Визи отпустила меня гулять. Ей очень хотелось идти сомной, но я не желал этого. Я находил ее Александр Степанович Грин. слишком серьезной и нервной для тойблагодати чувств, которую отметил в прошлой главе. Переполненныйбеспричинной радостью, а также непривычной простотой и ясностью впечатлений,я опасался, что Визи, утомленная моей долгой болезнью, не подымется во времяпрогулки до уровня моего настроения и, следовательно, нехотя разрушит его. Явышел один, оста вив Визи в недоумении и тревоге. Херам - очень небольшой город, и я быстро обошел его весь, по круговойулице, наслаждаясь белизной снега и тишиной. Проходящих было немного; я судовольствием рассматривал их крепкие, спокойные лица провинциалов. Убазара, где в плетеных корзинах блестели груды скользких, голубоватых рыб,овощи рдели зеленым, красным, лиловым и розовым бордюром, а развороченныемясные туши Александр Степанович Грин. добродушно рассказывали о вкусных, ворчащих маслом, бифштексах,я глубокомысленно постоял минут пять в гастрономическом настроении, а затемотправился дальше, думая, как весело жить в этом прекрасном мире. С чувствомпылкой признательности вспомнил я некогда ненавистного мне Гуктаса. Не будьГуктаса, не было бы дуэли, не будь дуэли, я не пролежал бы месяц вбеспамятстве. Месяц болезни дал отдохнуть душе. Так думал я, не подозреваяистинных причин нынешнего своего состояния. Необходимо сказать, чтобы не возвращаться к этому, что, в силупоражения мозга, моя мысль отныне удерживалась только на тех явлениях ипредметах, какие я вбирал непосредственно пятью чувствами. В равной степениотносится это и к моей памяти. Я вспоминал лишь Александр Степанович Грин. то, что видел и слышал, могдаже припомнить запах чего-либо, слабее - прикосновение, еще слабее - вкускушанья или напитка. Вспомнить настроение, мысль было не в моей власти;вернее, мысли и настроения прошлого скрылись из памяти совершенно бесследно,без намека на тревогу о них. Итак, я двигался ровным, быстрым шагом, в веселом возбуждении, когдавдруг заметил на другой стороне улицы вывеску с золотыми буквами. "РедакцияМаленького Херама" - прочел я и тотчас же завернул туда, желая немедленнонаписать статью, за что, как хорошо помнил, мне всегда охотно платилиденьги. В комнате, претендующей на стильный, но деловой уют, сидели тричеловека; один из них, почтительно кланяясь, назвался редактором и Александр Степанович Грин. в краткихприятных фразах выразил удовольствие по поводу моего выздоровления.Остальные беспрерывно улыбались, чем все общество окончательно восхитиломеня, и я, хлопнув редактора по плечу, сказал: - Ничего, ничего, милейший; как видите, все в порядке. Мы чувствуемсебя отлично. Однако позвольте мне чернил и бумаги. Я напишу вам маленькуюстатью. - Какая честь! - воскликнул редактор, суетясь около стола и делаяостальным сотрудникам знак удалиться. Они вышли. Я сел в кресло и взял перо. - Я не буду мешать вам, - сказал редактор вопросительным тоном. - Ятоже уйду. - Прекрасно, - согласился я. - Ведь писать статью... вы знаете?Хе-хе-хе!.. - Хе-хе-хе!.. - осклабившись, повторил он и скрылся. Я посмотрел начистый Александр Степанович Грин. листок бумаги, не имея ни малейшего понятия о том, что буду писать,однако не испытывая при этом никакого мыслительного напряжения. Мне былопо-прежнему весело и покойно. Подумав о своих прежних статьях, я нашел ихочень тяжелыми, безрассудными и запутанными - некиими старинными хартиями,на мрачном фоне которых появлялись и пропадали тусклые буквы. Душа требоваламинимальных усилий. Посмотрев в окно, я увидел снег и тотчас же написал:

СНЕГ

Статья Г.Марка. За время писания, продолжавшегося минут десять, я время от времени,посматривал в окно, и у меня получилось следующее: "За окном лежит белый снег. За ним тянутся желтые, серые и коричневыедома. По Александр Степанович Грин. снегу прошла дама, молодая и красиво одетая, оставив на белизнеснега маленькие частые следы, вытянутые по прямой линии. Несколько времениснег был пустой. Затем пробежала собака, обнюхивая следы, оставленные дамой,и оставляя сбоку первых следов - свои, очень маленькие собачьи следы. Собакаскрылась. Затем показался крупно шагающий мужчина в меховой шапке; он шел пособачьим и дамским следам и спутал их в одну тропинку своими широкимигалошами. Синяя тень треугольником лежит на снегу, пересекая тропинку. Г.Марк". Совершенно довольный, я откинулся на спинку кресла и позвонил.Редактор, войдя стремительно, впился глазами в листок. - Вот и все, - сказал я. - "Снег". Довольны ли вы такой штукой Александр Степанович Грин.? - Очень оригинально, - заявил он унылым голосом, читая написанное. -Здесь есть нечто. - Прекрасно, - сказал я. - Тогда заплатите мне столько-то. Молча, не глядя на меня, он подал деньги, а я, спрятав их в карман,встал. - Мне хотелось бы, - тихо заговорил редактор, смотря на менянепроницаемыми, далеко ушедшими за очки глазами, - взять у вас статью наполитическую или военную тему. Наши сотрудники бездарны. Тираж падает. - Конечно, он падает, - вежливо согласился я. - Сотрудники бездарны. Азачем вам военная или политическая статья? - Очень нужно, - жалобно процедил он сквозь зубы. - А я не могу! - Я припомнил, что такое "политическая" статья, но вдругужасная лень говорить и думать заявила о себе нетерпеливым Александр Степанович Грин. желанием уйти. -Прощайте, - сказал я, - прощайте! Всего хорошего! Я вышел, не обернувшись, почти в ту же минуту забыв и о редакции и о"Снеге". Мне сильно хотелось есть. Немедленно я сел на извозчика, сказаладрес и покатил домой, вспоминая некоторые из ранее съеденных кушаний.Особенно казались мне вкусными мясные колобки с фаршем из овощей. Я забыл ихназвание. Тем временем экипаж подкатил к подъезду, я постучал, и мне открылане прислуга, а Визи. Она нервно, радостно улыбаясь, сказала: - Куда ты исчез, бродяжка? Иди кормиться. Очень ли ты устал? - Как же не устал? - сказал я, внимательно смотря на нее. Я Александр Степанович Грин. непоцеловал ее, как обычно. Что-то в ней стесняло меня, а ее делало если нечужой, то трудной, - непередаваемое ощущение, сравнимое лишь с обязательнойи трудно исполнимой задачей. Я уже не видел ее души, - надолго, как стальнаядверь, хранящая прекрасные сокровища, закрылись для меня редкой игрой судьбынеобъяснимые прикосновения духа, явственные даже в молчании. Нечто отпрошлого однако силилось расправить крылья в пораженном мозгу, но почти в туже минуту умерло. Такой крошечный диссонанс не испортил моего блаженногосостояния; муха, севшая на лоб сотрясаемого хохотом человека, годится сюда всравнение. Я видел только, что Визи приятна для зрения, а ее большие дружескиеглаза смотрят пытливо. Я разделся. Мы сели за Александр Степанович Грин. стол, и я бросился на еду, новдруг вспомнил о мясных шариках. - Визи, как называются мясные шарики с фаршем? - "Тележки". Их сейчас подадут. Я знаю, что ты их любишь. От удовольствия я сердечно и громко расхохотался, - так сильноподействовала на меня эта неожиданная радость, серьезная радость настоящейминуты. Вдруг слезы брызнули из глаз Визи, - без стона, без резких движений оназакрыла лицо салфеткой и отошла, повернувшись спиною ко мне, - к окну. Яочень удивился этому. Ничего не понимая и не чувствуя ничего, кроменепонятности от перерыва в обеде, я спросил: - Визи, это зачем? Может быть, случайно тон моего голоса обманул ее. Она быстро подошла комне, перестав Александр Степанович Грин. плакать, но вздрагивая, как озябшая, придвинула стул рядом смоим стулом и бережно, но крепко обняла меня, прильнув щекою к моей щеке.Теперь я не мог продолжать есть суп, но стеснялся пошевелиться. Терпеливо излобно слушал я быстрые слова Визи: - Галь, я плачу оттого, что ты так долго, так тяжко страдал; ты был безсознания, на волоске от смерти, и я вспомнила весь свой страх, долгий страхцелого месяца. Я вспомнила, как ты рассказывал мне про маленького лунногожителя. Ты мне доказывал, что есть такой... и описал подробно: толстенький,на голове пух, дна вершка ростом... и кашляет... О Галь, я думала, чтоникогда Александр Степанович Грин. больше ты не расскажешь мне ничего такого! Зачем ты сердишься наменя? Ты хочешь вернуться? Но ведь в Хераме тихо и хорошо. Галь! Что стобой? Я тихо освободился от рук Визи. Положительно женщина эта держала меня встранном и злостном недоумении. - Лунный житель - сказка, - внушительно пояснил я. Затем думал, думал инаконец догадался: - "Визи думает, что я себя плохо чувствую". - Эх, Визи, -сказал я, - мне теперь так славно живется, как никогда! Я написал статейку,деньги получил! Вот деньги! - О чем статью и куда? Я сказал - куда и прибавил: - "О снеге". Визи доверчиво кивнула. Вероятно, она ждала, что я заговорю как раньше Александр Степанович Грин.,- серьезно и дружески. Но здесь прислуга внесла "тележки", и я ревностнопринялся за них. Мы молчали. Визи не ела; подымая глаза, я встречался с еенервно-спокойным взглядом, от которого мне, как от допроса, хотелосьскрыться. Я был совершенно равнодушен к ее присутствию. Казалось, ничто былоне в силах нарушить мое безграничное счастливое равновесие. Слезы и тоскаВизи лишь на мгновение коснулись его и только затем, чтобы сделать болеенерушимым - силой контраста - то непередаваемое довольство, в какоепогруженный по уши сидел я за сверкающим белым столом передароматически-дымящимися кушаньями, в комнате высокой, светлой и теплой, какнагретая у отмели солнцем вода. Кончив есть, я посмотрел на Визи Александр Степанович Грин., снованашел ее приятной для зрения, затем встал и поцеловал в губы так, как целуетнетерпеливый муж. Она просияла (я видел каким светом блеснули ее глаза), но,встав, подошла к столику и, шутливо подняв над головой склянку с лекарством(которое я изредка еще принимал), лукаво произнесла: - Две ложки после обеда. Мы в разводе, Галь, еще на полтора месяца. - Ах, так? - сказал я. - Но я не хочу лекарства. - А для меня? - Чего там! Я ведь здоров! - Вдруг, посмотрев в окно, я увидел быстробегущего мальчика с румяным, задорным лицом и тотчас же загорелся неодолимымжеланием ходить, смотреть, слушать и нюхать. - Я пойду, - сказал я, - досвидания пока Александр Степанович Грин., Визи! - О, нет! - решительно сказала она, беря меня за руку. - Тем более, чтоты так непривычно желаешь этого! Я вырвался, надел шубу и шапку. Мое веселое, резкое сопротивлениепоразило Визи, но она не плакала более. Ее лицо выражало скорбь ирастерянность. Глядя на нее, я подумал, что она просто упряма. Я подарил ейодин из тех коротких пустых взглядов, каким говорят без слов о нудноститекущей минуты, повернулся и увидел себя в зеркале. Какое лицо! В третий разсмотрел я на него после болезни и в третий раз радостно удивлялся, - мирноевыражение глаз, добродушная складка в углах губ, ни полное, ни худое, нибелое, ни серое - лицо Александр Степанович Грин., - как взбитая, приглаженная подушка. Итак,по-видимому, я перенес представление о своем воображенном лице на отражениев зеркале, видя не то, что есть. Над левой бровью, несколько стянув кожу,пылал красный, формой в виде боба, шрам, - этот знак пули я рассмотрелтщательно, найдя его очень пикантным. Затем я вышел, сильно хлопнув в знаквласти дверью, и очутился на улице.

IV

Не знаю, сколько времени и по каким местам я бродил, где останавливалсяи что делал; этого я не помню. Стемнело. Как бы проснувшись, услышал ятяжелый, из глубины души, трудный и долгий вздох; на углу, прислонясь ктемной под ярким окном стене, стоял человек без шапки, одетый Александр Степанович Грин. скудно игрязно. Он вздыхал, посылая пространству тяжкие, полные бесконечной скорби,вздохи-стоны-рыдания. Лица его я не видел. Наконец он сказал с мрачной итрогательной силой отчаяния: - "Боже мой! Боже мой!" Я никогда не забудутона, каким произнеслись эти слова. Мне стало не по себе. Я чувствовал, что- еще вздох, еще мгновение - и мое благостное равновесие духа перейдет впронзительный нервный крик. Поспешно я отошел, оставив вздыхающего человека наедине с его тайнымгорем, и тронулся к центру города. "Боже мой! Боже мой!" - машинальноповторил я, этот маленький инцидент оставил скверный осадок - теньраздражения или тревоги. Но совсем спокойно чувствовал я себя. Меж Александр Степанович Грин. темтемнота сплотнилась полной силой глухой зимней ночи, прохожие попадалисьреже и шли быстрее. В редких фонарях монотонно шипел газ, и я невольноприбавил шагу, стремясь к блистающим площадям центра. Один фасад, слабоозаренный стоящим в отдалении фонарем, заставил меня остановиться ивнимательно осмотреть его. Меня поразило обилие сухих виноградных стеблей,поднимавшихся от земли по белому фону простенков к балконам и окнам первогоэтажа; сеть черных кривых линий зловеще обсасывала фасад, словно тысячитрещин. Одно из окон второго этажа было полуосвещено, свет мелькал в егоглубине, и в светлых неясных отблесках за стеклом рамы виднелся едваразличимый, бледный под изгибом черных волос женский профиль. Я не мограссмотреть его благодаря, как Александр Степанович Грин. сказано, неверному и слабому освещению, нопочему-то упорно всматривался. Профиль намечался попеременно прекрасным иотвратительным, уродливым и божественным, злым и весенне-ясным, энергичным имягким. Придушенные стеклом, слышались ленивые звуки скрипки. Смычок выводилнеизвестную, но плавную и красивую мелодию. Вдруг окно осветилось полнымблеском невидимого огня, и я, при низких, нежно и горделиво стихающихаккордах, увидел голову пожилой женщины, с крепкой, сильно выдающейся нижнейчелюстью; черные глаза под нахмуренным низким лбом смотрели на какое-топроворно перебираемое руками шитье. Весь этот странный узел зрительных ислуховых впечатлений вызвал у меня в то же мгновение такой острый, черныйприлив тоски, стеснившей сердце до боли, что я, с глазами полными слез Александр Степанович Грин.,машинально отошел в сторону. Звуки скрипки казались самыми дорогими ипечальными в мире. Я длил тоску в смутном ожидании чуда, как будто ради неенекий мертвенно мрачный занавес должен был распахнуться широким кругом,обнажив зрелище повелительной и несравненной гармонии... Это был первыйприпадок тоски. Наконец она стала невыносимо резкой. Увидев пылающийфонарями трактир, я вошел, выпил залпом у стойки несколько стаканов вина исел в углу, повеселев и став опять грубее и проще, как час назад. Рассматривая присутствующих, покуривая и внутренно веселясь в ожиданиицелого ряда каких-то прелестей, освеженный и согретый вином, я обратилвнимание на вертлявоглазое, хитрое лицо старика, сидевшего неподалеку вобществе плохо Александр Степанович Грин. одетой, смуглой и полной женщины. Ее напудренное лицо свлажными черными глазами и ртом ненормально красным было совсем некрасиво,однако ее упорный взгляд, обращенный ко мне, был взглядом уверенной в себеженщины, и я кивнул ей, рассчитывая поболтать за бутылкой. Старик, драныйкак облезшая кошка, тотчас же встал и пересел к моему столику. - Вино-то... - сказал он так льстиво, словно поцеловал руку, - винокакое пьете? Дорогое винцо, хорошее, ха-ха-ха! Старичку бы дать! - И онпотер руки. - Пейте, - сказал я, наливая ему в стакан, поданный слугой с бешенойторопливостью, не иначе, как из уважения ко мне, барину. - Как вас зовут,старик, и кто Александр Степанович Грин. вы такой? Он жадно выпил, перемигнувшись через плечо со своей дамой. - Я, должен вам сказать, - питаюсь услугами, - сказал старик,подмигивая мне весьма фамильярно и плутовато. - Прислуживаю я каждому, ктоплатит, и прислуживаю охотнее всего по веселеньким таким, остро-пикантнымделам. Понимаете? - Все понимаю, - сказал я, пьянея и наваливаясь на стол. - Служите мне. - А вы чего хотите? Я посмотрел на неопределенно улыбающуюся за соседним столом женщину.Спутница старика, в синем с желтыми отворотами платье и красной накидке,была самым ярким пятном трактирной толпы, и мне захотелось сидеть с ней. - Пригласите вашу даму пересесть к нам. - Дама замечательная! Первый сорт! - радостно закричал старик и,обернувшись Александр Степанович Грин., взвизгнул на весь зал: - Полина! Переваливайтесь сюда к нам, даживо! Она подошла, села, и я, пока не пришла кошка, не сводил более с нееглаз. От ее круглой статной шеи, полных с маленькими кистями рук, груди ипухлых висков разило чувственностью. Я жадно смотрел на нее, онаприсматривалась ко мне, молчала и улыбалась особенной улыбкой. Старик,воодушевляясь время от времени, по мере того как слуга ставил нам свежиевинные бутылки, держал короткие, но жаркие речи о необыкновенныхдостоинствах Полины или о своем прошлом богатстве, которого, смею думать, унего никогда не было. Я охмелел. Грязный, горластый сброд, шумевший застоликами, казался мне обществом Александр Степанович Грин. живописных гигантов, празднующихвеликолепие жизни. Море разноцветного света заполняло трактир. Я взял рукиПолина, крепко сжал их и заявил о своей страсти, получив в ответ взглядболее, чем многообещающий. Старик уже встал, застегиваясь и обматывая шеюцветным шарфом. Я знал, что поеду куда-то с ним, и стал громко стучать,требуя счет. В эту минуту маленькая, больная и худая как щепка, серенькая трактирнаякошка нерешительно подошла ко мне, робко осмотрела мои колена и, тихопрыгнув, уселась на них, подняв торчком жалкий, облезлый хвост. Она терласьо мой рукав и подобострастно громко мурлыкала, требуя, видимо, внимания ксвоей жизни, заинтересованной в моих развлечениях. Я смотрел на нее сострахом и Александр Степанович Грин. внезапной слабостью сердца, чувствуя, что уступаю новой волнетоски, отхлынувшей временно благодаря бутылке и женщине. Все кончилось.Потух пьяный огонь, - горькое, необъяснимое отчаяние сразило меня, и я,опять силясь, но тщетно, припомнить что-то неподвластное памяти, бросилденьги на стол, ударил старика по его испуганно цепляющимся за меня ругамвышел и поехал домой. Холод, плавный бег саней и тишина улиц постепенно истребили тоску. Ввесьма благосклонном, ровном и мирном настроении я позвонил у занесенныхснегом дверей; мне открыла снова Визи, но, открыв, тотчас же ушла в комнаты.Я разыскал ее у камина в маленьком мягком кресле с книгой в руках и селрядом. Я очень Александр Степанович Грин. хорошо знал, что я нетрезв и взъерошен, однако совсем нехотел скрывать этого. Визи внимательно, без улыбки смотрела на меня, сказалатихо: - Сегодня заходил доктор и очень тепло справлялся о тебе. Он хочетбывать у нас, - он просил разрешить ему это. - Как ты думаешь? Тебе,кажется, скучно, а такой собеседник, как доктор, незаменим. - Доктора - ученые люди, - пробормотал я, - а мне. Визи, очень надоелисложные разговоры. Превыспренные! Аналитические! Ну их, в самом деле! Ячеловек простой и добродушный. Чего там рассуждать? Живется - и живи себе наздоровье. Визи не отвечала. Она задумчиво смотрела на раскаленные угли и,встрепенувшись, ласково улыбнулась мне. - Я не скрою... Меня Александр Степанович Грин. несколько пугает резкая перемена в тебе послеболезни! - Вот глупости! - сказал я. - Ты говоришь самые неподходящие глупости!Изменился! Да, очень вероятно!.. Боже мои! Неужели ты, Визи, завидуешь мне? - Галь, что ты? - испуганно воскликнула Визи. - Зачем это? - Нет, - продолжал я, усматривая в словах Визи завистливую и ревнивуюпридирчивость, - когда человек чувствует себя хорошо, другим это всегдамешает. Да пусть бы все так изменились, как я! Хоть и смутно, но понимаю жея наконец, каким я был до болезни, до этой замечательной раны, нанесеннойГуктасом. Все меня волновало, тревожило, заставляло гореть, спешить, писатьтысячи статей, страдая и проклиная, - что за ужасное время! Фу! Каким можнобыть дураком! Все очень Александр Степанович Грин. просто, Визи, не над чем тут раздумывать. - Объясни, - спокойно сказала Визи, - может быть, я тоже пойму. Чтопросто и - в чем? - Да все. Все, что видишь, такое и есть. - Помолчав, я с некоторымтрудом подыскал пример, по-моему убедительный: - Вот ты, Визи, сидишь передомной и смотришь на меня, а я смотрю на тебя. Она закрыла лицо руками, видимо, обдумывая мои слова. С торжеством, сбезжалостной самоуверенностью я ждал возражений, но Визи, открыв лицо, вдругспросила: - Что думаешь ты об этом месте, Галь? Это твой любимец. Конфор. Слушай,слушай! "День проходит в горьких заботах о хлебе, ночь в прекрасных золотыхсновидениях. Зато днем ярко горит солнце, а Александр Степанович Грин. ночью, проснувшись, я побеждентьмой и ужасом тишины. Блажен тот, кто думает только о солнце исновидениях". - Очень плохо, - решительно сказал я. - Каждому разрешается помнить всечто угодно. Автор положительно невежлив к читателю. А во-вторых, я несколькопьян и хочу спать. Прощай, Визи, спокойной ночи. - Спокойной ночи, милый, - рассеянно сказала она, - завтра ты будешьработать? - Бу-ду, - нерешительно сказал я. - Хотя, знаешь, о чем писать? Всеведь избито. Спокойной ночи! - Спокойной ночи! - медленно повторила Визи. Уходя, я обернулся на особый оттенок голоса и поймал выражениенескрываемого, тоскливого страха в ее возбужденном лице. Мы встретилисьвзглядами, Визи поторопилась улыбнуться, как всегда, нежно кивнув. Я ушел вспальню, разделся Александр Степанович Грин. и лег с стесненной душой, но с задней лукавой мыслью отом, что Визи из простого упрямства не хочет понять меня.

V

Так повторилось раз, два, три - десять; причинами внезапной тоскислужили, как я заметил, такие разнообразные обстоятельства, настолько инойраз противоречащие самому понятию "тоска", что я не мог избежать их. Чащевсего это была музыка, безразлично какая и где услышанная, - торжественнаяили бравурная, веселая или грустная - безразлично. В дни, предназначенныетоске, один отдельный аккорд сжимал и волновал душу скорбью оневспоминаемом, о некоем другом времени. Так я объясняю это теперь, нотогда, изумляясь тягостному своему состоянию, я, минуя всякие объяснения,спешил к вину и разгулу - истребителю меланхолии Александр Степанович Грин., возвращая часами ночноговозбуждения прежнюю безмятежность. Я стал определенно и нескрываемо равнодушен к Визи. Ее все более редкиепопытки вернуть прежние отношения оканчивались ничем. Я стал бессознательноговорить с ней, как посторонний, чужой, нетерпеливый, но вежливый человек.Холодом взаимного напряжения полны были наши разговоры и встречи, - именновстречи, так как я не бывал дома по два и по три дня, ночуя у случайныхзнакомых, которых развелось изобилие. То были конюхи, фонарщики, газетчики,прачки, кузнецы, воры, солдаты, лавочники... Казалось, все профессииучаствовали в моих скитаниях по Хераму в дни описанного выше, безысходного,тоскливого состояния. Мне нравился разговор этих людей: простой,грубо-толковый, лишенный Александр Степанович Грин. двусмысленности и надрыва, он предлагал вниманиюфакты в безусловном, так сказать, арифметическом их значении: - "раз, два...четыре, одиннадцать, - случилось столько-то случаев таких-то, так и должнобыть". Я радостно перевел бы нить своего разговора в описание поступковмоих, но поступков, характернее и значительнее приведенных выше, не было ине могло быть. Удивительное чувство порядка, законченности всего, стало, заисключением дней тоски, нормальным для меня состоянием, отрицающим в силуэтого всякий позыв к деятельности. Доктор, противу ожидания моего, появился-таки в нашей квартире, он былрасторопен и вежлив, весел и оживлен. Он сделал мне множество предложений,как хитрый медик - замаскированно-медицинского свойства: прогулку нараскопки, охоту, лыжный спорт, участие в Александр Степанович Грин. музыкальном кружке, вастрономическом кружке, наконец, предложил заняться авиацией, токарнымремеслом, шахматами и собеседованиями на религиозные темы, я слушал еговнимательно, промолчал на все это и попрощался так сухо, что он не приходилболее. После этого я сказал Визи: - От чего хочешь ты меня лечить? - Я хочу только, чтобы ты не скучал, - глухо произнесла она такимусталым, невольно сказавшим более, чем хотела, голосом, что я внутреннопотускнел. Но это продолжалось мгновение. Я звонко расхохотался. - Ты, ты не скучай, Визи! - сказал я. - А мне скучно не может быть -слышишь?! Я, право, не узнаю себя. Какое веселье, какая скука? Нет у меня ниэтого, ни Александр Степанович Грин. другого. Ну, и просто - я всем доволен! Чего же еще? Я мог бы бытьдоктором этому доктору, если уж так говорить, Визи. - Мы не понимаем друг друга, Галь. Ты смотришь на меня чужими глазами.Давно уж я не видела того выражения, от которого - знаешь? - хочется тихопеть или, улыбаясь, молчать... Наш разговор оборвался... мы вели его словамии сердцем... - Мне странно слышать это, - сказал я, - быть может, ранее чрезмернаявозбудимость... Но я не докончил. Я хотел добавить... "нравилась тебе", - и вдруг, какприхлопнутый глухой крышкой, резко почувствовал себя настолько чужим самомусебе, что проникся величайшим отвращением к этой попытке завернуть впрошлое. - Как-нибудь мы поговорим об этом в Александр Степанович Грин. другой раз, - трусливо сказал я, -меня расстраивают эти разговоры. - Мне нестерпимо хотелось уйти. Слова Визибезнадежно и безрезультатно напрягали мою душу, она начинала терзаться, какнемой, которому необходимо сказать что-то сложное и решающее. Я молчал. - Уходи, если хочешь, - печально сказала Визи, - я лягу спать. - Вот именно, я хотел прогуляться, - заявил я, быстро беря шляпу ицелуя ее руку с тайной благодарностью, - но я скоро вернусь. - Скоро?.. А "Метеор" снова просит статью. Я улыбнулся и вышел. Давно уже когда-то нежно любимая работаотталкивала меня сложностью второй жизни, переживаемой в ней. Покойно,отойдя в сторону от всего, чувствовал я себя Александр Степанович Грин. теперь, погрузившись в тишинутеплого, сытого вечера, как будто вечер, подобно живому существу, плотнопоев чего-то, благодушно задремал. Но, конечно, это я шел с сытой душой, ишел в таком состоянии долго, пока, взглянув вверх, не увидел среди другихяркую, торжественно высящуюся звезду. Что было в ней скорбного? Какимголосом и на чей призыв ответило тонким лучам звезды все мое существо,тронутое глубоким волнением при виде необъятной пустыни мира? Я не знаю...Знакомая причудливая тоска сразила меня. Я ускорил шаги и через некотороевремя сидел уже в дымном воздухе "Веселенького гусара", слушаяуспокоительную беседу о трех мерах дров, проданных с барышом.

VI

Зима умерла. Весна столкнула ее голой Александр Степанович Грин., розовой и дерзкой ногой в сырыеовраги, где, лежа ничком в виде мертвенно-белых обтаявших пластов снега,старуха дышала еще в последней агонии холодным паром, но слабо и безнадежно.Солнце окуривало землю запахом древесных почек и первых цветов. Я жилдвойной жизнью. Спокойное мое состояние ничем не отличалось от зимних дней,но приступы тоски стали повторяться чаще, иногда по самому ничтожномуповоду. По окончании их я становился вновь удивительно уравновешеннымчеловеком, спокойным, недалеким, ни на что не жалующимся и ничего нежелающим. Иногда, сидя с Визи, я видел ее как бы вдали, настолько вдали, чтоожидал, если она заговорит, не услышать ее голоса Александр Степанович Грин.. Мы разговаривали мало,редко и всегда только о том, о чем хотел говорить я, т.е. о незамысловатых ималоважных вещах. Был поздний вечер, когда в трактир "Веселенького гусара" посыльныйдоставил мне письмо с надписью на свежезаклеенном конверте: "Г.Марку отВизи". Пьяный, но не настолько, чтобы утратить способность читать, я раскрылконверт с сильным любопытством зрителя, как если бы присутствовал при чтенииписьма человеком посторонним мне - другому, тоже постороннему. Некотороевремя строки письма шевелились, как живые, под моим неверным и возбужденнымвзглядом; преодолев это неудобство, я прочитал: "Милый, мне очень тяжело писать тебе последнее, совсем последнееписьмо, но я больше не в силах жить так, как живу теперь Александр Степанович Грин.. Несчастье изменилотебя. Ты, может быть, и не замечаешь, как резко переменился, какими чужими идалекими стали мы друг другу. Всю зиму я ждала, что наше хорошее, чудесноепрошлое вернется, но этого не случилось. У меня нет сознания, что я поступаюжестоко, оставляя тебя. Ты не тот, прежний, внимательный, осторожный,большой и чуткий Галь, какого я знала. Господь с тобой! Я не знаю, чтопроизошло с твоей бедной душой. Но жить так дальше, прости меня, - не могу!Я подробно написала о всем издателю "Метеора", он обещал назначить тебежалованье, которое ты и будешь получать, пока не сможешь снова начатьработать. Прощай. Я уезжаю; прощай и Александр Степанович Грин. не ищи меня. Мы больше не увидимсяникогда. Визи". - "Визи", - повторил я вслух, складывая письмо. В этот момент, роняяпрыгающий мотив среди обильно политых вином столиков, взвизгнула скрипканаемного музыканта, обслуживавшего компанию кочегаров, и я заметил, чтомузыка подчеркивает письмо, делая трактир и его посетителей своими,отдельными от меня и письма; - я стал одинок и, как бы не вставая еще сместа, вышел уже из этого помещения. Встревоженный неожиданностью, самым фактом неожиданности,безотносительно к его содержанию, осилить которое было мне еще не дано, япоехал домой с ясным предчувствием тишины, ожидающей меня там - тишины иотсутствия Визи. Я ехал, думая только об этом. Неизвестно почему, я ожидал,что Александр Степанович Грин. встречу дома вещи более значительные, чем письмо, что произойдут некиеразъяснения случившегося. Содержание письма, логически вполне ясное, -внутренно отвергалось мной, в силу того, что я не мог представить себя наместе Визи. Вообще же, помимо глухой тревоги, вызванной впечатлением резкогообрыва привычных и ожидаемых положений, я не испытывал ничего яркогорестного, такого, что сразу потрясло бы меня, однако сердце билось сильнееи путь к дому показался не близким. Я позвонил. Открыла прислуга, меланхолическая, пожилая женщина; глазаее остановились на мне с каменной осторожностью. - Барыня дома? - спросил я, хотя слышал тишину комнат и задумчивый стукчасов и видел, что шляпы и пальто Визи нет. - Они уехали, - тихо Александр Степанович Грин. сказала женщина, - уехали в восемь часов. Вамподать ужин? - Нет, - сказал я, направляясь к темному кабинету, и, постояв там вотьме у блестящего уличным фонарем окна, зажег свечу, затем перечитал письмои сел, думая о Визи. Она представилась мне едущей в вагоне, в пароходнойкаюте, в карете - удаляющейся от меня по прямой линии; она сидела, я виделтолько ее затылок и спину и даже, хотя слабо, линию щеки, но не мог увидетьлица. Мысленно, но со всей яркостью действительного прикосновения я взял ееголову, пытаясь повернуть к себе; воображение отказывалось закончить этотпоступок, и я по-прежнему не видел ее лица. Тоскливое желание заглянуть в еелицо Александр Степанович Грин. некоторое время не давало мне покоя, затем, устав, я склонился надстолом в неопределенной печальной скуке, лишенной каких бы то ни былоразмышлений. Не знаю, долго ли просидел я так, пока звук чего-то упавшего к ногам,не заставил меня нагнуться. Это был ключ от письменного стола, упавшийиз-под моего локтя. Я нагнулся, поднял ключ, подумал и открыл средний ящик,рассчитывая найти что-то, имеющее, быть может, отношение к Визи, -неопределенный поступок, вытекающий скорее из потребности действия, чем изоснований разумных. В ящике я нашел много писем, к которым в эти минуты не чувствовалникакого интереса, различные мелкие предметы: сломанные карандаши Александр Степанович Грин., палочкисургуча, несколько разрозненных запонок, резинку и пачку газетных вырезок,перевязанную шнурком. То были статьи из "Вестника" и "Метеора" за прошлыйгод. Я развязал пачку, повинуясь окрепшему за последний час стремлениюдержать сознание в связи со всем, имеющим отношение к Визи. Статьи этивырезывала и собирала она, на случай, если бы я захотел издать их отдельнойкнигой. Я развязал пачку, просматривая заглавия, вспоминая обстоятельства, прикоторых была написана та или иная вещь и даже, приблизительно, скелетноесодержание статей, но далекий от восстановления, так сказать, атмосферысознания, характера настроения, облекавших работу. От заглавий я перешел ктексту, пробегая его с равнодушным недоумением, - все написанное казалосьотражением чуждого ума и отражением бесцельным Александр Степанович Грин., так как вопросы,трактованные здесь, как-то: война, религия, критика, театр и т.д., - трогалименя не больше, чем снег, выпавший, примерно, в Австралии. Так, просматривая и перебирая пачку, я натолкнулся на статью,озаглавленную: "Ценность страдания" статью, написанную приемом сильныхконтрастов и в свое время наделавшую немало шума. В противность преждепрочтенному, некоторые выражения этой статьи остановили мое внимание, вособенности одно: "Люди с так называемой "душой нараспашку" лишены острой иблаженной сосредоточенности молчания: не задерживаясь, без тонкой силывнутреннего напряжения, врываются в их душу и без остатка покидают ее течувства, которые, будучи задержаны в выражении, могли бы стать ценным иглубоким переживанием". Я прочитал это два Александр Степанович Грин. раза, томясь вспомнить, какое, всвязи с Визи, обстоятельство родило эту фразу и, с неожиданной, внутреннотолкнувшей отчетливостью, вспомнил! - так ясно, так проникновенно и жадно,что встал в волнении чрезвычайном, почти болезненном. Это сопровождалосьзаметным ощущением простора, галлюцинаторным представлением того, что стеныи потолок как бы приобрели большую высоту. Я вспомнил, что в прошлом году,летом, подошел к Визи с невыразимо ярким приливом нежности, могущественнотребовавшим выхода, но, подойдя, сел и не сказал ничего, ясно представив,что чувство, исхищенное словами, в неверности и условности нашего языка,оставит терпкое сознание недосказанности и конечно никак уже не выразимогословами, приниженного экстаза. Мы долго молчали, но я, глядя в Александр Степанович Грин. улыбающиесяглаза Визи, вполне понимавшей меня, был очень, бескрайно полон ею и своимсжатым волнением. После того я написал вышеприведенное рассуждение. Я вспомнил это живо и сердцем, а не механически, - мне не сиделось, япрошелся по кабинету, в углу лежал скомканный лист бумаги, я поднял его,развернул и, с изумлением, чуждым еще догадкам, увидел, что лист, не вполнедописанный красивым, мелким почерком Визи, был не чем иным, какнеоконченной, но разработанной уже в значительной степени моей статьей, сзаголовком: "Ртутные рудники Херама", статья Г.Марка. Я никогда не писалэтой статьи и не диктовал ее никому, я ничего не писал. Я прочел написанноесо вниманием преступника, читающего Александр Степанович Грин. копию приговора. Живое, интересное иоригинальное изложение, способность охватить ряд явлений в немногих словах,выделение главного из массы несущественного и, как аромат цветка,свойственные только женщинам, свои, никогда не приходящие нам в головуслова, очень простые и всем известные, с несколько интимным оттенком,например: "совсем просто", "замечательно хорошие", "как взглянуть" - делалинаписанное прекрасной работой. "Статья Г.Марка" снова прочел я... и сталомне в невольных неудержимых тяжких слезах спасительно резкой скорби - яснымвсе. Я сидел неподвижно, пытаясь овладеть положением. "Я никогда больше неувижу ее", - сказал я, проникаясь, под впечатлением тревоги и растерянности,особым вниманием к слову "никогда". Оно выражало запрет, тайну, насилие, итысячу Александр Степанович Грин. причин своего появления. Весь "я" был собран в этом одном слове. Ясам, своей жизнью вызвал его, тщательно обеспечив ему живучесть, силу инеотразимость, а Визи оставалось только произнести его письменно, чтобы,вспыхнув черным огнем, стало оно моим законом, и законом неумолимым. Япредставил себя прожившим миллионы столетии, механически обыскивающим земнойшар в поисках Визи, уже зная на нем каждый вершок воды и материка, -механически, как рука шарит в пустом кармане потерянную монету, вспоминаяскорее ее прикосновение, чем надеясь произвести чудо, и видел, что "никогда"смеется даже над бесконечностью. Я думал теперь упорно, как раненый, пытающийся с замиранием сердцапредугадать глубину ранения, сгоряча еще не очень Александр Степанович Грин. чувствительного, ноотраженного в инстинкте страхом и возмущением. Я хотел видеть Визи и видетьвозможно скорее, чтобы ее присутствием ощупать свою рану, но это черное"никогда" поистине захватывало дыхание, и я бездействовал, пока взгляд мойне упал снова на неоконченную Визи статью. Мучительное представление об еетайной, тихой работе, об ее стараниях путем длительного и возвышенногоподлога скрыть от других мое духовное омертвение было ярким донестерпимости. Я вспомнил ее улыбку, походку, голос, движения, наклонголовы, ее фигуру в свете и в сумерках, - во всем этом, так драгоценномтеперь, не сквозило никогда даже намека на то, что она делала для меня.Долго молчаливая любовь возвращалась ко Александр Степанович Грин. мне, но как! И с какими надеждами! -с меньшими, чем у смертельного больного, еще дышащего, но думающего только осмерти. Я встал, прислушиваясь к себе и размышляя как прежде: отчетливо собираявокруг каждой мысли толпу созвучных ей представлений, со всем ееоглушительным эхом в далях сознания. Я видел, что встряхиваюсь иосвобождаюсь от сна. Я встал с единственным, неотложным решением отыскатьВизи, спокойно зная, что отныне, с этого мгновения увидеть ее становитсяединственной целью жизни. Насколько вообще всякое решение приноситспокойствие, настолько я получил его, приняв такое решение, но спокойствиеподобного рода охотно променял бы на любую унизительнейшую из пыток. Белое, еще бессолнечное утро открыло Александр Степанович Грин. за бледно-голубым окном пустую,тихую улицу. Я вышел, направляясь к озерной пристани. Я хотел верить, чтоВизи предварительно поехала в Зурбаган. По моим расчетам, она не могламиновать этот город, так как в нем жили ее родственники. На тот случай, еслибы я уже не застал ее в Зурбагане и лица, посвященные в ее тайну, отказалисьуказать мне адрес, - я с чрезвычайным, но полным любви ожесточением решилдостичь цели непрерывным упорством, хотя бы пришлось пустить для этого в ходвсе средства, возможные на земле. Подойдя к пристани, я увидел низкое над обширной водой солнце, далекиетуманные берега и небольшой пароход "Приз", тот самый, который увозил нас впрошлом Александр Степанович Грин. году в Херам. Со стесненным сердцем смотрел я на его корпус, трубу вбелых кольцах, мачты и рубку, - он был для меня живым третьим, помнившимприсутствие Визи и как бы навек связанным со мной этим общим воспоминанием. На пристани почти никого не было, - бродила спокойная худая собака,обнюхивая различный сор, да в дальнем конце мола медленно переходил с местана место ранний удильщик, высматривая неизвестное мне удобство. У конторы явзглянул в прибитое к стене расписание: - "Приз" отходил в десять часовутра, а перед этим, вчера, вышел тем же рейсом "Бабун", в одиннадцать сорокминут вечера. Только "Бабун" мог увезти Визи. Это немного развеселило Александр Степанович Грин. меня:нас разделяло часов двенадцать пути, - срок, за который Визи едва ли смоглауехать из Зурбагана далее, если даже она и опасалась, что я стану ееразыскивать. Я тщательно разобрал этот вопрос и с горестью заключил, что онамогла не бояться встретить меня, все поведение мое должно было убедить ее втом, что я вздохну облегченно, оставшись один. Несмотря на стыд, этоприбавило мне надежды застигнуть Визи врасплох, хотя в хорошем исходесвидания я далеко не был уверен. Предупреждая события, я вызывал болезненнонапряженной душой призраки и голоса встречи, варьируя их в множествеоттенков и положений, и мысленно волнуясь, говорил с Визи, рассказывал всемелочи своего потрясения. Когда солнце поднялось Александр Степанович Грин. выше и гул ранней работы огласил гавань, я заселв ближайшей кофейне, где просидел до первого свистка. Когда пароходдвинулся, вспахав прозрачную воду озера прямой линией кипящей у кормы пены,я долго смотрел на собранные теперь в одну длинную кучу крыши Херама счувством неудовлетворенного любопытства. Характер и дух города остались мненеизвестными, как если бы я никогда в нем не жил; так произошло потому, чтоя временно ослеп для многих вещей, понятных изощренной душе и неуловимыхограниченным, скользящим вниманием. Но скоро я спустился в каюту, где,против воли, совершенно измученный событиями прошедшей ночи, я заснул.Проснулся я в темноте, тревоге и ропоте монотонно шумливых Александр Степанович Грин. волн,поплескивающих о борт. Тоска, страх за будущее, одиночество, тьма - делалинеподвижность невыносимой. Я закурил и вышел на палубу. По-видимому, был глухой, поздний час ночи, так как в пустоте неверногосвета мачтовых фонарей я увидел только один, почти слившийся с бортом имраком озера, силуэт женщины. Она стояла спиной ко мне, облокотившись напланшир. Мне хотелось поговорить, рассеяться; я подошел и сказал негромко, втон глухой ночи: - "Если вам тоже, как и мне, не спится, сударыня, поговоримо чем-нибудь полчаса. Обычное право путешественников"... Но я не договорил. Женщина выпрямилась, повернулась ко мне, и вполусвете падающих сверху лучей я узнал Визи Александр Степанович Грин.... Ни верить этому, ни отрицатьэтого я не смел в первое мгновенье, показавшееся концом всего, полнымобрывом жизни. Но тут же, отстраняя гнетущую силу потрясения, вспыхнул такойрадостью, что как бы закричал, хотя не мог еще произнести ни слова, ни звукаи стоял молча, совершенно расколотый неожиданностью. Милое, нестерпимо милоелицо Визи смотрело на меня с грустным испугом. Я сказал только: - Это ты, Визи? - Я, милый, - устало произнесла она. - О, Визи... - начал я, было, но слезы и безвыходное смятение мешалисказать что-нибудь в нескольких исчерпывающих словах. - Я ведь опять тот, -выговорил я наконец с чрезвычайным усилием, - тот, и искал тебя! Посмотри наменя ближе, побудь Александр Степанович Грин. со мной хоть месяц, неделю, один день. Она молчала, и я, взяв ее руку, тоже молчал, не зная, что делать иговорить дальше. Потом я услышал: - Я очень жалею, что опоздала на вечерний пароход и что мы здесьвстретились... Галь, не будет из этого ничего хорошего, поверь мне! Уйдемдруг от друга. - Хорошо, - сказал я, холодея от ее слов, - но выслушай меня раньше.Только это! - Говори... если можешь... В одном этом слове "можешь" я почувствовал всю глубину недоверия Визи.Мы сели. Светало, когда я кончил рассказывать то, что написано здесь о странныхмесяцах моей, и в то же время не похожей на меня, жизни, и тогда Александр Степанович Грин. Визисделала какое-то не схваченное мною движение, и я почувствовал, что еемаленькая рука продвинулась в мой рукав. Эта немая ласка довела мое волнениедо зенита, предела, едва выносимого сердцем, когда наплыв нервной силы,подобно свистящему в бешеных руках мечу, разрушает все оковы сознания.Последние тени сна оставили мозг, и я вернулся к старому аду - до концадней.

(Скопировано с сайта: http://lib.ru/RUSSLIT/GRIN/vozyad.txt )


documentarkeifh.html
documentarkeppp.html
documentarkewzx.html
documentarkfekf.html
documentarkflun.html
Документ Александр Степанович Грин.